Метафизика революции

Маридзе Г.

Махаяна Революции

Традиции освобождения «монополизированы» Востоком. Цивилизация Запада критикуется обычно за исключительную концентрацию на внешнем аспекте в ущерб внутреннему. Социальное противопоставляется индивидуальному, физика — метафизике, количество — качеству. Сюда же относят и ставший притчей во языцех западный эгоцентризм, проистекающий из гипертрофированной роли рациональности. Даже те исследователи, которые стремятся представить науку в виде специфически-европейского «пути освобождения», упирают главным образом на сознательно-рациональный фактор, и такая позиция вполне оправданно встречает отпор прежде всего среди представителей восточных учений. Их аргументация в целом остается неизменной вне зависимости от конфессиональных различий. Ньютоновско-картезианская модель Homo sapiens'а порождает субъект-объектное отношение к универсуму, заполняющее постоянным воспроизводством «Я» пути к просветлению.

«Открытие» психоанализом бессознательного лишь отчасти сдвинуло проблему с мертвой точки, т.к. по сути позиция аналитика по отношению к Оно та же, что и позиция ученого по отношению к миру1. Однако заслугой концепции Фрейда было то, что она позволяла обнаружить работу вне рамок сознания. «Поэтому, когда некоторые гуманитарии утверждают, что наша цивилизация, сделавшая ставку на преобразование и покорение природы, лишена внутренней психотехники изменения самой себя и призывают к изучению восточной и христианской практики аскезы, они не совсем точны. На самом деле европейская цивилизация не так беспечна и давно уже взяла на себя, как важную общественную проблему, миссию создания человека думающего, переживающего и желающего так, как это нужно для сохранения общества».2

Подобные практики можно обнаружить и в других обществах. Отличие Западной цивилизации в том, что, благодаря эсхатологической и хилиастической составляющей иудео-христианства — основы Запада — вся наша культура, говоря языком Маркса, «носит в себе зачатки собственной гибели». В результате тысячи людей, в другом ментальном окружении ставших бы просветленными и учителями праведности, посвящают свои жизни строительству социальной гармонии. Однако, отрекаясь от старого мира, революционер начинает обнаруживать в себе «родимые пятна» проклятого прошлого. Познавший истину классовой борьбы, он несет в своей душе «идеал будущего строя» /Кропоткин/ и стремится уже сейчас стать ячейкой «общества будущего». Осознание революционером полиморфности и трансформации современных механизмов власти, «которая становится все более незаметной и при этом максимально приближенной к повседневной жизни»3 побуждает инсургента постоянно «выслеживать» себя и бороться с желаниями, навязанными обществом потребления. И аскеза революционера ничуть не меньше аскезы йогина, т.к. может включать в себя тюрьму и каторгу. Движимый безграничным милосердием ко всем страждущим от невежества, революционер в своем самоотверженном стремлении к коллективному самадхи революции, наконец, разбивает свое ложное «Я», сфабрикованное господствующими в социуме отношениями. Такой человек поистине не от мира сего. В языке освободительных движений есть специальный термин для людей, достигших этой ступени — «профессиональный революционер». Для оглашенных революций он становится гуру, для всех прочих — бродячим проповедником. Переход на нелегальное положение и необходимость строжайшей конспирации вынуждают к пользованию специфическими практиками, помогающими осознанию иллюзорности Эго и Мира. /Постоянные переезды с места на место, контроль не только своего поведения, но и мыслей, жонглирование постоянно меняющимися социально приемлемыми масками и т.д./ Как настоящий бодхисаттва, «профессиональный революционер» может пойти на завод лишь для того, чтобы вести агитацию среди рабочих.

Дискурсивные практики Революции послужат отличным примером сказанному. Амплитуда парадигм заставляет революционера-наставника изъясняться притчами. Но присущее Западу трагичное ощущение траты времени трансформировало неторопливую восточную притчу в краткую фразу — лозунг. Настоящий революционный лозунг никак не рассчитан на понимание или реализацию, в отличие от краткого политического высказывания, всегда укорененного в реакционном бытии. Каждый нигилистический призыв — это своего рода коан; его цель не в умножении вопросов и ответов, но в уничтожении ситуации допроса и ответственности, первородного греха изначального долга, в максимальной ликвидации дискурса как такового.4

— Что же ждет нас? — воскликнет испуганный обыватель. — Кто нас защитит, накормит, накажет?

— Neti, neti! — по-бакунински усмехается революционер. — Никакой власти — никому! Ни мира, ни войны, армию распустить!

Голова монарха слетает под серпом Наньчуаня, а толпе у эшафота нет никого, кто мог бы сказать слово истины, как не мог его сказать Дзесю.5 Ибо пробужденный знает: хоть от иллюзорного покрывала власти помогает только прямое действие, все же убитый президент — лишь упайя на пути к нирване перманентной революции.

Опубликовано в газете анархистов Питера «Новый Свет» № 42, лето 1998 г.


  1. Более подробную критику психоанализа см. А. Уоттс «Психотерапия: Восток и Запад». М., «Весь мир», 1997. 

  2. Б.В. Марков «Философия и ориентирование человека в мире» // «Стратегии ориентации в постсовременности». СПб, 1996, с.38. 

  3. Б.В. Марков «Ориентирование на краях порядков» // там же, с.72 

  4. В данном случае наиболее очевидна аналогия с «чань-буддийским языком». Об употребляемых в нем «деструктивных средствах» см. Пахомов С. «Иерархия деструктивных средств чань-буддийского языка» // «Арматуры Ничто», °1, 1997. 

  5. В эпоху Тан (618-907гг.) на горе Наньчуань жил знаменитый праведник Пу-Юань Чань Си, которого по имени горы прозвали Наньчуань. Однажды, когда все монахи обители косили, в мирном храмовом саду невесть откуда появился крошечный котенок. Удивленные монахи долго гонялись за пушистым зверьком и в конце концов поймали его. Разгорелся спор между послушниками Западной и Восточной Келий — и те, и другие хотели взять котенка себе. Увидев это, св. Наньчуань схватил зверька и, приставив ему к горлу серп, сказал: «Если кто-нибудь сумеет разъяснить смысл этого жеста, котенок останется жить. Не сумеете — умрет». Монахи молчали, и тогда Наньчуань отсек котенку голову и отшвырнул труп.

    Вечером в обитель вернулся Дзесю, старший из учеников мудреца. Старец рассказал ему как было дело и спросил его мнения. Дзесю тут же скинул одну сандалию, возложил ее на голову и вышел вон. Тогда Наньчуань горестно воскликнул: «Ах, почему тебя не было здесь днем! Котенок остался бы жив». (Прим. ред.)